Рубрика "Машина времени". Валерий Максюта: "Вначале была Африка"

9. Наши прибыли!

В Аккру прибывает основная часть нашей экспедиции и тут же влипает в неприятную историю. Буйный праздник официального открытия Общественного Центра лагеря. Вновь прибывшие попадают прямо с корабля на бал. Осваиваем знаменитый хайлайф. Знакомлюсь с Ампонсой. Прибывает армянская группа. Праздники окончились, начинаются суровые будни. Провал первых попыток обучения местных рабочих. Найдено неортодоксальное решение, из-за которого я еле стою на ногах.

Наконец Офори получил из Аккры сообщение, что приехала основная масса советских изыскателей, многие из них с женами и даже с детьми. Мы прикинули, что дня через 4–5 они будут здесь. Сообщили Томсону, но он узнал об этом раньше нас от Офори. Стали с нетерпением ждать. Но прошло пять, семь и больше дней, а всё еще никого не было. Офори сообщил, что у них возникли какие-то проблемы со здоровьем. Мы недоумевали: у всех сразу, что ли? И только потом, когда наши, наконец, прибыли, мы узнали, что произошло. Как обычно, в свободное от бюрократической волокиты и решения бытовых проблем время вновь прибывших повезли на Лобади Бич. А надо сказать, что солнце в Гане, особенно в приморских районах, обычно подернуто дымкой из-за высокой влажности воздуха. Возникает впечатление, что от такого солнца можно не ожидать неприятных сюрпризов.

Правда, очень скоро начинаешь ощущать, что оно прогревает тебя как бы не через кожу, а сразу по всему объему тела. Но если рядом океан, а ты и моря-то дома не видел, этого можно и не заметить из-за общей эйфории. Слава Скиба, сопровождавший прибывших, авторитетным басом объяснил, что дымка поглощает инфракрасные (то есть тепловые) лучи и пропускает ультрафиолет. Но он ошибся, перепутал все с точностью до наоборот. Сам Слава от природы плохо загорал в любых лучах и предпочитал сидеть в тени. Пробыв на пляже несколько часов, наши не загорели, а жутко обожглись. Особенно досталось нескольким белокожим женщинам из Сибири. Уже на обратном пути в отель начались обмороки. В отеле некоторые женщины не смогли снять с себя одежду — она «припеклись» к коже. Скиба позвонил в посольство. Вызвали машины «скорой помощи», отвезли всех в больницу. Там по частям срезали одежду, обмазали мазями, положили под капельницы.

К счастью, серьезная профессиональная помощь была оказана очень оперативно. Через несколько дней все выписались из больницы и сосредоточились на сдирании кожи друг с друга уже в отеле. И только когда все достаточно зажило, они двинулись на Буи. И вот — праздник официального открытия Общественного Центра Лагеря Плотины Буи. Солнце уже зашло. Центр был переполнен празднично одетыми людьми. Многие приехали из Банды — большой деревни, ближайшей к нам по пути на «большую землю», некоторые даже из Венчи. Приехал оркестр, звездой которого был немолодой мужчина, игравший на гавайской гитаре. Когда оркестр уставал, крутили пластинки, так что музыка гремела непрерывно. Сновали томсоновские официанты, разнося выпивку. В полутьме вспыхивали белозубые улыбки женщин. Мы сидели на террасе и наблюдали за всем этим со снисходительным любопытством. Мы были уже старожилами, многих знали, со многими здоровались.

Вдруг из темноты на освещенную площадь влетели два автобуса и несколько легковушек. Внутри них зажегся свет: автобусы были полны белых людей. Первым выпрыгнул коренастый мужичок на красных ногах и в шортах. Он бросил вокруг себя диковатый взгляд и заорал. Что бы вы думали? Не «Привет, Буи», не «Да здравствует советско-ганская дружба», не «Слава КПСС» или ещё  что-нибудь в этом роде. Он заорал:

- Братцы! Максюту убили!...

Из автобусов посыпались мужчины и женщины. Наши, побросав свое пиво, бежали к ним. Начались объятия, рукопожатия, тычки кулаками… Я один стоял на террасе, пораженный только что услышанной новостью и смотрел на все это сверху. Потом медленно подошел к бурлящей толпе, нашел того мужичка и представился:

—Я — Максюта.
Он ошалело посмотрел на меня и, видимо решив, что надо продолжать какую-то игру, снова заорал:
— Максюту убили!
— Да вот же я!
Рядом оказался Скиба. Он сказал мужичку солидным басом:
— Познакомьтесь: это наш переводчик Максюта. Валера.
— Эп! — захлопнул рот вдруг присмиревший мужичок. — Рамбаев. Дима.

Как мне потом объяснили, этот клич был известен всем, кто работал в Сибири на стройках гидроэлектростанций и означал он, в зависимости от обстоятельств, «все сюда!» или «полундра!» или даже «наших бьют!». Примерно час ушел на обустройство вновь прибывших. Мы постарались заранее сделать все возможное, чтобы облегчить им вхождение в новые условия. Привлеченные весельем и музыкой в Центре, скоро многие из них несмело появились среди разбушевавшейся толпы. Сразу принесли дополнительные столики, завязывались знакомства между теми, кто раньше друг друга не знал. Ганцы начали приглашать на танец наших женщин. Большинство сначала отказывались, потом пошли и стали осваивать хайлайф. Осмелели и наши мужчины, начали приглашать негритянок.

Хайлайф танцуется в основном бесконтактно, что было ново и непривычно для русских. Пожилой пузатенький механик Трошин пригласил молоденькую девчонку, и все шло хорошо, пока не понадобилось перекрутиться. Трошин еще не привык к негритянским лицам и, перекрутившись, забыл, кто его партнерша, начал клеиться то к одной, то к другой, пока его девчонка, вдоволь нахохотавшись, не зацепила его сзади за ремень и не развернула к себе.

Я тоже танцевал то с одной, то с другой, но несколько раз станцевал с одной симпатичной негритяночкой. Она была уже не девчонка, с ладненькой фигуркой, приятным лицом и ртом как будто из розовых лепестков. Говорю это без всяких эмоций. Бывают такие губы. Кому-то нравится, кому-то нет. Я в этом отношении был нейтрален. Когда я пригласил ее второй раз, она улыбнулась и вышла танцевать с большой готовностью. Во время танца она прижала ладонь к груди и сказала:

— Ампонса.

Я понял, что это ее имя и тоже представился. На этом наша беседа забуксовала, так как она знала по-английски чуть больше, чем я по-ашанти. Но все равно мне было приятно иметь симпатичную знакомую, которой можно было улыбнуться и помахать рукой. Разошлись поздно. Моим соседом по дому оказался техник-геолог года на три старше меня Генка Пазарицкий. Он был белорусом, но его широкое скуластое лицо должно было скорее принадлежать татарину, если не татаро-монголу. За квартирой Генки поселились две вновь прибывшие переводчицы, но они устали с дороги и не приняли участия в вечернем веселье. Через несколько дней прибыла из Союза еще группа армян во главе с Гургеном Меликовичем Казаряном.

Их было человек 6–7 — геологи, топографы и буровик. А Казарян стал фактически вторым лицом после Соловьева. Армяне сразу влились в работу. Они оказались толковыми и смелыми ребятами.

Пару дней спустя закипела работа. Буа без устали формировал бригады рубщиков, землекопов, буровиков, группы по обслуживанию техники в помощь Бжезинскому, подыскивал людей с каким-то образованием для работы в лаборатории и хранилищах образцов. Выбирать приходилось только среди совершенно неквалифицированных рабочих, многие их которых вообще не владели английским. Наши ребята с некоторым неудовольствием узнали, что год назад, когда подписывался контракт, ганцы внесли в него пункт об обязательном профессиональном обучении нанятых на работу, и наши легко согласились, попав в ловушку распространенного заблуждения, что если ты сам это умеешь, то сможешь обучить и другого. А ведь уметь бурить и уметь обучать бурению, знать английский и уметь научить английскому — совсем разные вещи. Об эту истину мы расшибли лбы на первом же занятии с будущими буровиками.

На стенах развесили красивые учебные пособия, чертежи, графики, схемы… Наш главный буровой инженер Иван Бурцев начал лекцию-инструктаж, и всем стало ясно, что при своих огромных знаниях и опыте ему трудно связать вместе 5–6 слов. А я лихорадочно рыскал по англо-русскому политехническому словарю, пытаясь разыскать всякие «шнеки», «шпиндели» и «вертлюги», назначение которых я понимал очень смутно, сознавая, что даже если я найду нужный английский термин, его все равно не поймут присутствующие. Мы скомкали первое занятие. Сидели в полной прострации и наблюдали, как расходятся разочарованные рабочие. Сидели и думали, и постепенно начала вырисовываться идея: научить меня. А потом уже я, конечно, в присутствии специалиста, буду демонстрировать людям практическую работу, сопровождая ее комментариями.

И если я буду понимать, что делаю, я смогу найти языковые средства, чтобы объяснить это рабочим и научить их. Ясно, что на первых порах это будет выглядеть примерно так: "Зацепи этим крючком за это кольцо, нажми пальцем кнопку. Услышишь «бзззз», нажимай ногой на эту железку и следи за этой вот железной веревкой. Хорошо следи: на ней снизу подвешена труба…" А я тем временем прочешу весь словарь, найду нужные английские термины и обучу им и наших, и рабочих, чтобы не приходилось посылать кого-нибудь вниз к реке принести «ну такую фиговину, андерстенд?» Надо сказать, что этот метод сработал отлично. Правда, недели три у меня была такая нагрузка, что я не мог спать из-за пульсирующей в мозгу информации. Потом еще с месяц я носился по скважинам, сидел в лаборатории и в мастерской у Теда, работал и болтал, болтал, спрашивал и рассказывал. В конце концов, всё двинулось вперед. Отпала необходимость постоянного присутствия переводчика во всех местах одновременно, и нормальной моей работой стал объезд объектов и помощь в ликвидации накопившихся недоразумений. Обычно возил меня на джипе Джозеф Баду, который легко соглашался давать мне руль.

Отзывы:

Валерий Максюта так много и интересно написал про Африку, что складывается впечатление, что он прожил там всю свою сознательную жизнь. Надеюсь в запасе есть много неопубликованных еще историй. Ждем...
Людмила Костромитина-Туманова
22.07.2009