Рубрика "Машина времени". Валерий Максюта: "Вначале была Африка"

21. Полгода в Африке

Первые итоги жизни в Гане. Деление на ноль: я расстаюсь со своей «московской любовью». Стоит сильная жара, и в саванне начинаются пожары.

Исполнилось полгода моей жизни в Гане. Полгода – не юбилей, но здесь, в Африке, первые полгода казались каким-то этапом. Закончился период лихорадочного освоения местных достопримечательностей, написано было немало писем домой с первыми впечатлениями, часть из которых оказалась верными, а часть – поверхностными, но тоже имеющими право на существование. Все эти полгода ждал писем из Москвы от Риты, и сам писал ей регулярно. Думаю, самые содержательные письма я отправлял именно ей. Но от нее так и не пришло ни одного письма. Я не мог понять, почему: ведь в Москве все было так хорошо, так хорошо расстались… Но, как бы то ни было, факт оставался фактом: Рите я был не нужен. Было бы лучше, если бы она прямо об этом написала – скорее бы излечился от этой привязанности, а так все произошло как-то ирреально, вроде деления на ноль. Примерно в этот полугодовой «юбилей» моей африканской жизни я написал ей последнее письмо.

Оно было довольно горьким, я назвал ее там глупой девчонкой и сказал, что отныне от нее освобождаюсь. В то же время я написал обрывки стихотворения «Последнее письмо», которые собрал в одно целое совсем недавно:

Стояла сильная жара. Многие деревья даже сбросили листву, не способные выдержать огненный напор солнечных лучей. Резко понизилась влажность воздуха. Вокруг лагеря горела саванна. Ничего необычного а этом не было: она горела в сухой сезон каждый год, и ходили разные мнения, даже среди ганцев, о причинах пожаров. Большинство считало, что саванну поджигают крестьяне намеренно, чтобы освободить площади под поля и заодно удобрить их. Непонятно только, почему она горела за десятки километров от деревень, - там, где полей никогда не было. Пожары носились по саванне фронтами. Их хорошо было видно на восточных, обращенных к нам склонах холмов Банда – таких крутых, что огненные фронты были видны нам, как на картах генерального штаба, вывешенных на стену для демонстрации главнокомандующему.

Под ударами ветра из фронтов вырывались стрелы как бы планируемых направлений наступления: огонь летел по верхушкам травы и самым сухим листьям, и такие стрелы сначала казались прозрачными и как бы воображаемыми. Но буквально в считанные минуты они заполнялись ослепительным буйством атакующего огня, во все стороны летели искры, горящие ветки; треск слышался за сотни метров.

Фронты то мягко изгибались, как арабская вязь, то изламывались и пересекались, как буквы еврейского алфавита. Нам эти пожары не угрожали: лагерь был обнесен канавами и расчищенными от растительности зонами, но мы с замиранием сердца наблюдали за грозным зрелищем, как когда-то выпивохи у царя Валтасара смотрели на огненные слова, появившиеся на стене.
Я заметил, что фронты могли проходить по одному и тому же месту несколько раз: видимо, из-за резкого падения влажности воздуха сначала высыхали только кончики травы и веток – они и горели, питая фронты своим пламенем, а оставшиеся еще сырыми части растений кипели и выпаривали влагу в адской атмосфере только что прошедшего пожара, и какое-то время спустя уже снова могли подцепить пламя, и так по нескольку раз.