Рубрика "Машина времени". Валерий Максюта: "Вначале была Африка"

20. Прелести и тяготы независимости

Сыскные действия Томсона и юридические схватки. Попытки морального террора. Томсон находит союзников среди русских. Надо мной нависает серьёзная угроза. Мы терпим поражение, но я отказываюсь считать себя побеждённым и сохраняю свободу выбора.

Наши первые ужины мало отличались от томсоновских (кроме, конечно, цен). Но сразу же на обучение нашего повара вызвались сочувствовавшие нам женщины, и дня через три мы уже ели неплохой борщ и давали повару советы, как сделать его еще лучше. Наступил краткий период удовлетворенности. Холостяки подсчитывали, на сколько дополнительной выпивки они сэкономят денег. Получалось очень неплохо, и не только на выпивку. А Томсон в это время рвал и метал. Оправившись после первого шока, он понесся жаловаться к Офори. Вдвоем они пришли к нашему начальнику Сидорову (который недавно вступил в должность). Сидоров, конечно, был в курсе событий и не имел никаких возражений, а на жалобы Томсона с недоумением отвечал, что не имеет возможности запретить людям ходить в гости друг к другу и питаться вне столовой. Но вообще он слышал жалобы на работу томсоновской столовой. Какое-то время длилось затишье, потом Офори с Томсоном принесли контракт, где среди того, что ганская сторона обязуется сделать, стояло "а также столовую для питания специалистов без семей".
По мнению ганцев, это означало, что холостяки должны питаться в столовой и, отказываясь от нее, ставят советскую сторону в положение нарушителя контракта. На это Сидоров резонно ответил, что, следуя их логике, советская сторона была обязана включить в состав экспедиции «холостяков», чтобы кто-то питался в томсоновской столовой, что выглядит абсурдно.

Реальный смысл этого положения контракта, по мнению Сидорова, заключался в том, что ганская сторона для облегчения жизни бессемейным специалистам, если таковые окажутся в составе экспедиции, предоставляла им возможность питаться в столовой. Опять юридический тупик, вывести из которого могла только независимая экспертиза, а провести ее из-за нашего отдаленного расположения было трудно.

Томсон ездил с контрактом в Аккру к госсекретарю Хейфорду, но получил уклончивый ответ, главной идеей которого было: "Ребята, давайте жить дружно!" В то же время томсоновские ищейки рыскали по лагерю и, конечно же, скоро обнаружили столовую. Но этот факт ничего им не давал. Офори понимал, что если он отберет бунгало в связи с его нецелевым использованием, обеды действительно начнут готовить на кухнях семейных, и бороться с этим станет еще труднее.
В перерывах между юридическими и сыскными действиями Томсон колотил боксерскую грушу, которую повесил на террасе, и обучал этому искусству своих бездельничающих людей. В работе Томсона чувствовался высокий класс бывшего чемпиона, правда, ожиревшего и слегка вышедшего из формы. Им можно было бы и любоваться, если бы не понимание того, что в груше он видит мою физиономию. А челядь даже не всегда попадала по груше. Но окончательную и роковую роль в этой истории сыграла одна моя ошибка, которой я сначала не придал никакого значения. Я оставил трудовые книжки на руках у наших кухонных работников. Томсону каким-то образом удалось заполучить одну из них и снять фотокопию с последней страницы, где стояли мои фамилия и подпись. Это, по мнению Томсона, был сильный козырь в его руках. Во-первых, было ясно, что «холостяки» вовсе не обедают друг у друга или у семейных, а создали собственную организацию. Во-вторых, стало очевидно, кого надо уничтожить.

Томсон пару дней делал визиты к ганскому начальству и к Сидорову, показывал увеличенную фотокопию трудовой книжки и со зверским удовлетворением тыкал пальцем в мою фамилию, без конца повторяя "Это Макзута! Это Макзута! Это Макзута!!!" А после этого разводил руками, закатив глаза: мол, чего еще можно ожидать от этого подонка? Не ощутив большого эффекта от своего последнего достижения, Томсон снова уехал к Хейфорду, где настоял, чтобы тот показал фотокопию то ли в нашем посольстве, то ли в ГКЭС.

И совершенно неожиданно решающую поддержку он получил именно там. Глава молодежной спортивной организации (т.е. комсомольский вождь советских в Гане), известный в широких кругах русских как Крысиная Морда, сказал Сидорову, который в это время оказался по делам в Аккре, что Максюте не место не только в заграничной командировке, но и вообще в комсомоле: организовал тут частную лавочку, подпольный цеховик, носитель частнособственнических пережитков и т.п. Сидоров не ожидал такого поворота и был вынужден признать, что на пережитки это, действительно, похоже, но ведь делалось-то все в интересах наших людей. Однако, ему дали ясно понять, что вопрос тут политический и идеологический, и никакие оправдания здесь просто не уместны, если, конечно, у Сидорова нет особого мнения на этот счет. Особого мнения у Сидорова, естественно, быть не могло, но он сказал, что без меня экспедиции будет трудно: я единственный переводчик, на котором лежит обслуживание всей полевой работы без ограничений, а объем этой работы скоро резко возрастет. И еще на мне переводы всех отчетов, которые по контракту мы должны были периодически предоставлять ганцам. Его заверили, что пока меня не отзывают, но будут подыскивать для экспедиции нормального переводчика-мужчину, пригодного для всех полевых работ. А тем временем со мной поговорят на «спорткомитете». Все это поведал мне Сидоров, как только вернулся из Аккры. На лице его как бы застыло то озадаченное выражение, с которым он выслушивал в посольстве комментарии о моей деятельности.

- Ну и что теперь будет?
Сидоров вздохнул.
- Не знаю. Работай, как обычно. Но мне что-то не верится, чтобы они действительно заменили тебя. У нас на поиск кандидатуры уйдет полгода, и еще полгода на прохождение всяких выездных комиссий. А там и срок экспедиции окончится… А пока поменьше бывай в офисе, почаще в буше, даже если бы там могли обойтись и без тебя. Будешь ездить во все командировки, а через месяца три начнем трассировать линию электропередачи (ЛЭП) – будешь жить в разных городах по ходу линии.

Я выслушал эти пожелания и планы с большим удовольствием. Но Сидоров продолжал:

- А столовую надо ликвидировать.

Я и сам уже некоторое время чувствовал, что этим кончится, но все равно было больно и грустно. Наша столовая просуществовала меньше месяца.
Я пошел на ужин в «свою» столовую и рассказал о ситуации. Все тоже ощущали, что к этому идет, но, как и я, погрустнели.

Мы решили не распускать столовую до тех пор, пока не съедим все припасы, а новые покупать не будем. Сообщили об этом Сидорову. Но на следующий день к нему явились Офори и Томсон и сказали, что, по их сведениям, советское посольство предписало мятежную столовую закрыть, а всем бессемейным – вернуться к Томсону. Сидоров ответил, что такого официального распоряжения не получал, но что столовая и так начала процесс самоликвидации.

Мы продержались еще три дня. На нас непрерывно давили. И мы решили оставшиеся продукты продать по цене покупки всем желающим, а деньги разделить между «пайщиками». Но деликатесы решили не продавать, а съесть самим. В последний вечер сидели и мрачно жевали их, запивая пивом. Было вкусно, но грустно. Я предложил выплатить нашим кухонным служащим, помимо всего, выходное пособие в размере двухнедельной зарплаты. Ребята согласились. В последний раз нас обслужили, мы съели деликатесы и побрели на «пятачок». Обычных шуток не было. Мы переживали поражение. Мимо нас прошли и растаяли в темноте наши уволенные работники. Наутро выяснилось, что они унесли с собой мясорубку и набор немецких кухонных ножей. И "холостяки" вернулись к Томсону. Все, кроме меня.

Томсон встретил их с великодушием победителя и никогда не упоминал об их мятежном прошлом. Как ни странно, Томсон сделал некоторые уступки в том, что касалось качества пищи и обслуживания. Он даже согласился, чтобы одна из наших женщин научила его повара каким-то русским блюдам. Теперь при встречах Томсон приветствовал меня кивком с едва скрываемой злорадной улыбкой.

Я опасался, что он «на плечах отступающего противника» ворвется в наши ряды и потребует выдачи моей головы, чтобы водрузить ее на кол перед Общественным Центром в назидание другим, или хотя бы моего тела для насильственного кормления в своей столовой. Но у него хватило чего-то (не знаю – ума или такта), чтобы удовлетвориться достигнутым. Я, со своей стороны, отказался считать себя побежденным. Я решил, что не Томсон будет использовать меня как дойную корову, а я – его столовую и только тогда, когда сам этого захочу, чтобы поесть, выпить, потанцевать, поболтать с товарищами. В это время добрая тетя Фрося, жена главы топографов Федорова, посоветовавшись с мужем, решила пригласить меня питаться у них. Я чувствовал, что это стеснит мою свободу выбора, но не счел возможным отказаться от искреннего предложения.

Чувствовал, что это долго не продлится. Внес в их семейный бюджет определенную сумму и начал питаться у них. Как я и ожидал, скоро начались неудобства. Тетя Фрося считала, что при моей работе мне надо есть много. Я много не ел. У нее прибавилось работы, а часть фактически пропадала зря. Переубедить ее не удавалось: она уставала больше и обижалась. Наконец Федоров положил этому конец: мол, мы погорячились, пообещали больше, чем способны выполнить. И я с чувством внутреннего облегчения от них ушел.

До начала моих длительных командировок, в основном связанных с ЛЭП, я приучал Томсона к своей независимости и непредсказуемости. Я мог заказать у него питание два, а то и три дня подряд, а потом не посещать его неделю. В отличие от всех других, которые предупреждали его, когда они не будут есть (ставили минусы), я предупреждал его, когда буду есть. Я не хотел из упрямства или гордости терять возможность поесть вне дома, когда знал, что слишком устану, чтобы готовить себе, или просто для разнообразия. А через несколько месяцев наступил такой период, когда мне стала дорога каждая свободная минута вечера, и тогда я часто ходил к Томсону, позабыв о расходах и качестве питания. Тогда я был доволен своей предусмотрительностью. Постепенно прекратились избиения боксерской груши на террасе Центра, давно потеряла интерес к пантомиме столовская челядь – она просто относилась ко мне с неприязнью, на что мне было абсолютно наплевать.Немного озадачивало поведение Томсона. Иногда в баре я ловил его взгляд – странный взгляд, который я не мог истолковать, и который поэтому меня беспокоил. Я ожидал с его стороны какой-то вероломной атаки и старался быть начеку. Если бы я не был знаком с ним, если бы не был уверен, что по отношению ко мне он способен только на хищные, коварные замыслы, я бы мог принять его взгляд за задумчивый. Но о чем мог задуматься этот конический череп над малайской пиратской рожей, когда ее глаза смотрели на меня?