Рубрика "Машина времени". Валерий Максюта: "Вначале была Африка"

 14. Проблемы и впечатления

Многоязычие в Гане и племенные опознавательные знаки. Случай на створе. Важность языкового общения с местным населением для выработки адекватных впечатлений. Одно из них: Гана – страна женщин. Русские женщины и ганские мужчины. Переводчица Лена, влюблённый Доку и трагедия обезьянки Баунти. Белая кожа, как ваучер на получение бесплатного сыра. Мистер Буа разъясняет тонкости употребления слова broni, и у меня возникает тайный источник повышенного самоуважения.

В 1962-м году в Гане на девять миллионов населения (сейчас, в 2009-м, уже 20) приходилось 60 языков. Конечно, многие из них были родственными. Офори утверждал, что каждый «средний» ганец знает языка три из местных, а ганец «выше среднего», как он сам, минимум пять, не считая английского. С таким лингвистическим багажом он может спокойно отправляться в любую часть страны, и его поймут даже в сельской местности, где английский мало кто знал.
Как я уже упоминал, у нас в лагере из местных языков господствовал ашанти, но использовались и другие языки, так как люди приезжали со всей страны. Соплеменников ганцы узнавали по племенным шрамам на лицах. Правда, этот обычай резко пошел на спад уже в мой "ганский период": детям эти знаки уже почти не ставили.

Мне казалось, что чем меньше цивилизовано племя, тем более жестокими, длинными и глубокими шрамами его представители помечали "своих".
На лице Людоеда вообще было вырублено что-то, напоминающее кроссворд из журнала. Я видел фотографии воинственных ашанти начала ХХ века. Их покрывал действительно устрашающий узор из шрамов. А при мне (в 1962-м году) они ограничивались лишь короткой, примерно на сантиметр, горизонтальной черточкой в центре левой щеки. Да и то лишь в сельской местности.

Когда к нам приходили наниматься люди с неизвестными племенными шрамами, Буа разбирался с ними очень внимательно, пытаясь выяснить, можно ли с ними как-то общаться.

Если у нас уже работали их соплеменники или были люди, которые понимали их язык, то шансы попасть на работу у таких людей были. Но иногда к нам каким-то образом просачивались люди, которых вообще никто не понимал.

Они нормально выполняли несложные работы, но с ними часто приключались трагикомические случаи.

У выхода из ущелья Буи, там, где должна была подняться плотина, по ее воображаемой оси через реку натянули толстый створовый трос – исходный элемент всех дальнейших изыскательских работ. Весь галерейный лес на расстояние до 50 метров от реки, 100 метров вверх и 200 метров вниз от створа был вырублен для защиты от мухи цеце и симулиума. Остались только кое-где торчащие слишком большие деревья. Одно из них стояло совсем рядом с тросом на левом берегу. По мере разворачивания работ оно начало мешать, и Офори приказал его срубить. Ему не терпелось как-то проявиться в реальном деле. Была выделена бригада – человек 15-20 с топорами, и они рубили это дерево несколько дней. Наконец дерево рухнуло, но не туда, куда хотелось руководившему работами Офори, а прямо в реку на трос, вдавив его в воду больше чем на половину длины. Офори посерел от злости, молча сел в машину и уехал.
Трос было необходимо освободить, и этим занялись те же самые рубщики. Они влезали в воду по наклонному стволу и под водой, иногда скрываясь с головой, рубили и пилили ветки. Группы человек по десять часто сменяли друг друга. Однажды я стоял на берегу и смотрел на это копошение. Вдруг одна из торчащих над водой голов отделилась от группы метра на два и стала то нырять, то снова показываться. Никто не обращал на эти странные манипуляции никакого внимания. Время шло. Голова молча занималась своим делом, только показываться стала все реже.

Тут один из стоявших рядом со мной негров закричал, прыгнул в воду, ухватился за ныряющую голову и вытащил на берег всего рубщика, уже почти захлебнувшегося. Все забегали, заволновались, начали откачивать бедолагу. Я поинтересовался у кого-то:

- Почему же он не позвал на помощь?
- А… Все равно здесь его никто не понимает.

Знание языка общения с местным населением – величайшее преимущество при жизни за границей. Что бы ни делал русский, где бы ни ходил, ни ездил, он всегда находится в некоем коконе из России. Этот кокон, конечно, защищает, но и сильно мешает понять, что происходит вокруг. Мне в этом смысле было несравненно легче, и если и был вокруг меня кокон, то он наполовину состоял из России, а наполовину из Ганы. За несколько месяцев жизни в Африке я составил неплохое впечатление о ней. Я многое видел, многое замечал. И все же мои суждения были русскими, а я и не хотел, чтобы они были другими. Одно из главнейших впечатлений: Гана – страна женщин. Как ни парадоксально, к этому привели сверхлиберальные для мужчин матримониальные законы. Любому гражданину Ганы предоставлялось право иметь столько жен, сколько он мог обеспечить. Как, чем и насколько "обеспечить", закон не детализировал. Обычно мужчины переоценивали свои возможности, и женам приходилось заботиться о себе самостоятельно, что они и делали довольно весело и энергично.

Пока мужчины валили лес, ковырялись в шахтах, бегали за антилопами по саванне или варили в кондиционированных офисах философский камень по рецептам нкрумаизма-марксизма, женщины заполняли улицы городов и деревень, в большинстве своем занимаясь мелкой и мельчайшей торговлей, и не рассчитывая на мужчин. Мобильные, общительные, способные перенести на голове немыслимый груз и остающиеся при этом улыбчивыми и женственными, легкие на подъем, они разъезжали по стране в грузовиках, приспособленных для перевозки людей и названных в их честь «мамми-лорри».

Длинная облегающая юбка, облегающая блузка с чем-то вроде микро юбки по нижнему краю, ребенок за спиной и таз с товаром на голове – вот боевая экипировка ганских мамми. В таком обмундировании они взбирались по крутым скалам и осыпям на буровые площадки высоко над рекой, улыбались потным, усталым, перегретым мужикам, подзадоривали их шуточками и кокетством, а потом, заработав несколько шиллингов, снова исчезали в зарослях, едва цеплявшихся за крутые склоны - ребенок за спиной, таз на голове – оставив позади себя сытых и улыбающихся мужчин. Ганские женщины, начиная с едва стоящих на ногах малышек, необычайно чистоплотны. Кажется, все свое свободное время они посвящают купанию – в реке, в пруду, под душем… Во время танцев в толпе женщин можно по запаху изучать ассортимент туалетного мыла в местном магазине.

Да и сама Гана воспринималась мною как женщина – знойная и прекрасная, противоречивая и таинственная. А вот пользовались ли русские женщины успехом у ганцев, сказать трудно. Кроме двух переводчиц, все остальные женщины были с мужьями и в большинстве своем не работали, сидели дома и довольно мало общались с местным мужским населением. И хотя, к примеру, переводчица Люда сразу понравилась Офори, никаких поползновений на более близкие отношения с его стороны не последовало.

Нашей Лене повезло больше. В нее отчаянно влюбился один очень немолодой, маленький, тощий, похожий на гриб-сморчок субъект по имени Доку. Он был чем-то вроде учетчика в какой-то из бригад рубщиков, а потом перебрался к гидрологам, чтобы быть поближе к Лене. В ее присутствии он плавился, как свечка, не сводил с нее умильного взгляда, лепетал комплименты. Чтобы произвести впечатление, он рассказал ей, что у него десять жен по всей Гане, но он был бы счастлив иметь Лену одиннадцатой, самой любимой и главной. Лена рассказала об этом Толе Шуганову, Люде и мне. Между собой мы посмеивались, но отшить Доку Лена не осмеливалась из уважения к его сединам.
Однажды проезжий советский геолог подарил Лене маленькую обезьянку, невесть как к нему попавшую, которою он не знал, куда девать. Лена опрометчиво приняла зверька, но очень скоро он ей надоел, и она начала думать, куда бы его деть. Однажды Лена с обезьянкой попалась на глаза влюбленному Доку. Он восхитился, гладил, ворковал обезьянке что-то вроде нашего «уси-пуси»… И доверчивая Лена подарила обезьянку ему. Доку аж прослезился от счастья и тут же пышно нарек зверька Баунти («щедрый дар»). Взяв обезьянку на руки, как ребенка, он унес ее домой. А на следующий день съел. Когда Доку рассказал Лене, какой вкусной оказалась Баунти, та сначала не поверила собственным ушам, а когда он повторил, расплакалась и набросилась бы на него с кулаками, если бы не удержали рядом стоящие.

Сложением и внешностью Лена напоминала эстонскую певицу Анне Вески – у неё было всё, что надо - и, думаю, могла бы одним ударом кулака сверху вниз вбить Доку в землю хотя бы до половины. Но обошлось. А через какое-то время она уже снова соглашалась слушать от Доку тропические комплименты. О, загадочная женская душа! Я пытался вникнуть в отношения между нкуронфо и аброфо, считая их вопросом профессиональной важности. Колониальный режим в Африке прекратил свое существование лишь за несколько лет до моего приезда. Все прекрасно помнили английских чиновников и солдат, многие принимали участие в «революции», когда были демонстрации, беспорядки, даже стрельба. Но у меня сложилось впечатление, что уважение к белым глубоко въелось в ганцев, и драматические перемены на него мало повлияли.

Достаточно характерной можно считать такую ситуацию. Где-нибудь в другом городе к твоей машине подходит негр с наглой рожей, становится в вызывающую позу и говорит: "Эй, брони, я хороший бульдозерист. Ты должен взять меня на работу!" Ясно, что это мелкая провокация: так на работу не нанимаются, и если ты отвернешься и уйдешь, он крикнет тебе вслед что-нибудь обидное. Но если спокойно и терпеливо ответишь, что мы, русские, никого не нанимаем, этим занимается ганская сторона, и если он действительно хочет устроиться к нам на работу, ему следует обратиться к мистеру Буа, отношение мгновенно меняется: "Спасибо, сэр, спасибо, Вы очень добры…" И, может быть, через какое-то время вывалится тебе на голову из пыльного бульдозера пыльный негр:

- Здравствуйте, сэр!! Как я рад Вас видеть!!
- Ну здравствуй… А мы что, знакомы?
- Ну конечно!! Помните, в Бамбое я попросился к Вам на работу, и Вы направили меня к мистеру Буа? И он меня принял! Я очень рад! У меня хорошая зарплата! Я стараюсь, сэр! Спасибо!

А в чём была моя заслуга? В цвете кожи, который где-то в толпе привлёк внимание какого-то негра? Я обсудил эти наблюдения с Буа.

- Да, - согласился он, - люди все еще уважают европейцев.
И, смущенно хихикнув, как бы извиняясь за непатриотичное поведение своих соотечественников, добавил: Ведь не смотря ни на что, англичане принесли нам европейскую цивилизацию. Как мы ее усвоили, это другой вопрос. А вы знаете, что иногда один африканец может назвать другого словом «broni»? Как вы думаете, в каком случае?
Я удивился:
- Как ругательство, что ли?
- Нет. Совсем наоборот. Это означает что-то вроде «профессор». То есть человек, который всё умеет или который умеет что-то очень хорошо.

Я рассказал Буа, что, по моим наблюдениям, меня одного в лагере зовут просто «broni», а не «мистер Максюта». Буа улыбнулся и сказал:

- Это тот самый случай. Я рад за вас. 

Отзывы:

Прочла новую публикацию В.Максюты, как всегда, с живейшим интересом. Я уже писала восторженные отклики по поводу его предыдущих публикаций. Чтобы не повторяться, могу только воскликнуть, как его друзья-ганцы : "Максюта-broni !!!"
Татьяна Беленькая (Барабанова)
12.09.2009